Крах корпорации “Америка”

Банкротство самых легендарных инвестиционных банков Америки. Сокращение капитализации фондового рынка на триллион долларов с лишним за один день. Американским налогоплательщикам выставлен счет на 700 млрд долларов. Более колоссальный крах Уолл-стрит, пожалуй, невозможен. Американцы вопрошают, почему они обязаны выкладывать столь невообразимые суммы за спасение экономики. Но мало кто говорит о менее осязаемых, но в потенциале намного более громадных убытках Соединенных Штатов — ущербе для бренда «Америка» в результате финансового кризиса.

Идеи — это одна из главных статей нашего экспорта, а с начала 1980-х годов, когда на президентских выборах победил Рональд Рейган, на мировом уровне доминировали две идеи, американские по своей сути. Первая — это определенная концепция капитализма, гласившая, что двигателем экономического роста являются невысокие налоги, мягкие регулятивные механизмы и ограниченная по сравнению с прежними временами роль правительства. Рейганизм обратил вспять тенденцию ко все большему наращиванию мощи правительства, которая существовала последние 100 лет. Отказ от регулирования стал девизом современности не только в США, но и по всему миру.

Вторая великая идея состояла в том, что Америка поощряет по всему миру либеральную демократию, которая считалась лучшим путем к более благополучной и открытой международной архитектуре. Мощь и влиятельность Америки опирались не только на наши танки и доллары, но и на тот факт, что большинство жителей планеты позитивно оценивало американскую форму самоуправления и желало преобразить собственные общества по той же модели. Политолог Джозеф Най назвал это явление нашей «мягкой силой».

Теперь даже не укладывается в голове, насколько сильно скомпрометированы эти отличительные черты американского бренда. В 2002-2007 годах, пока мир переживал период беспрецедентного экономического роста, можно было, не задумываясь, игнорировать европейских социалистов и латиноамериканских популистов, которые осуждающе называли экономическую модель США «ковбойским капитализмом». Но ныне локомотив этого экономического рывка — американская экономика — сошел под откос и рискует утащить за собой в пропасть весь остальной мир. Мало того, виновата в этом сама американская модель: твердя мантру «правительство должно реже вмешиваться», Вашингтон не смог правильно регулировать финансовый сектор и позволил ему нанести колоссальный вред остальным секторам общества.

Демократия была опорочена еще раньше. Едва было доказано, что Саддам не располагал оружием массового поражения, администрация Буша попыталась найти новое оправдание для войны в Ираке, увязав ее с широкой «программой свободы»: пропаганда демократии внезапно превратилась в главное оружие войны с терроризмом. Многие люди в разных странах мира находят, что заявления Америки о демократии сильно смахивают на предлог для укрепления американской гегемонии.

Выбор, перед которым мы стоим сегодня, далеко не сводится к вопросу об антикризисном плане Полсона или президентской предвыборной кампании. Бренд Америки подвергается жесткой проверке на прочность в период, когда другие модели — китайская или российская — выглядят все привлекательнее. Вернуть нашей стране доброе имя, а нашему бренду — притягательность, — это во многом не менее титаническая задача, чем стабилизация финансового сектора. И у Барака Обамы, и у Джона Маккейна есть свои сильные стороны — у каждого свои — которые они поставят на службу этой задаче. Но, кто бы из них ни победил, его ждет многолетний тяжкий труд, движение в гору. Причем к этому труду даже нельзя приступать, пока мы точно не уясним, в чем состояла оплошность: какие именно аспекты американской модели являются здравыми, какие неверно осуществлялись на практике и от каких вообще придется отказаться.

Как отметили многие комментаторы, крах Уолл-стрит — это веха, знаменующая конец эпохи Рейгана. В этом смысле они, несомненно, правы, даже если в ноябре Маккейну удастся победить на выборах. Большие идеи рождаются в контексте определенной исторической эпохи. Им редко удается пережить кардинальные перемены в обстановке. Вот почему в политической жизни доминирование левых и господство правых обычно сменяют друг друга циклически, на памяти одного поколения.

Для своего времени рейганизм (или тэтчеризм — его британская разновидность) подходил отлично. Со времен «Нового кур
са» Франклина Рузвельта в 1930-е годы государственные аппараты по всему миру неуклонно разрастались и разрастались. К 1970-м годам крупные «государства благосостояния» и экономические системы, скованные бюрократическими ограничениями, доказали свою огромную дисфункциональность. В те времена телефоны были дороги и достать их было сложно, авиаперелеты были роскошью, доступной лишь богатым, а большинство людей держало свои сбережения на банковских счетах, по которым выплачивались небольшие фиксированные проценты. Программы типа «Помощь семьям с детьми-иждивенцами» создавали ситуацию, в которой семейным беднякам было невыгодно ни работать, ни оставаться в браке, и семьи распадались. Благодаря революции, которую осуществили Рейган и Тэтчер, стало проще нанимать и увольнять работников, что причинило людям огромные страдания в условиях сокращения или полного упразднения производства в традиционных отраслях. Но одновременно это подготовило почву для почти тридцати лет экономического роста и возникновения новых секторов типа информационных технологий и генной инженерии.

В международных отношениях рейгановская революция породила «Вашингтонский консенсус», на основе которого Вашингтон и институты, находящиеся под его влиянием, — например, МВФ и Всемирный банк — побуждали развивающиеся страны открывать доступ к их экономике. Хотя популисты типа Уго Чавеса регулярно клянут Вашингтонский консенсус, он успешно смягчил негативные последствия кризиса вокруг латиноамериканских долгов в начале 1980-х, когда страны типа Аргентины и Бразилии страдали от гиперинфляции. Сходная рыночная политика сделала Китай и Индию теми экономическими колоссами, которыми они являются сегодня. А если кому-то требовались дополнительные доказательства, они могли перевести свой взгляд на самые вопиющие примеры большой роли государства в мире — центральное планирование в экономике бывшего СССР и других государств коммунистического блока. К 1970-м они буквально по всем статьям отстали от своих капиталистических соперников. Их крах после падения Берлинской стены подтвердил, что подобные «государства благосостояния на стероидах» — это тупиковая ветвь исторической эволюции.

Как и все движения, преобразующие общество, рейгановская революция сбилась с дороги, так как для многих сторонников она сделалась непогрешимой идеологией, а не прагматичным ответом на крайности государства благосостояния. Две идеи получили сакральный статус: «налоговые льготы себя окупят» и «финансовые рынки могут саморегулироваться».

До 1980-х годов консерваторы практиковали консервативный подход к фискальной системе: то есть не желали тратить больше, чем получали в бюджет в качестве налогов. Но рейганомика привнесла идею, что практически любая налоговая льгота будет столь хорошим стимулом для роста, что в итоге доходы государства за счет налоговых отчислений только повысятся (это так называемая кривая Лаффера). На деле верен традиционный взгляд: если ты сокращаешь налоги, не сокращая расходов, то получишь опасный дефицит бюджета. Итак, налоговые льготы Рейгана в 1980-е годы породили большой дефицит, а повышения налогов Клинтоном в 1990-е годы дали профицит, а когда в начале XXI века Буш уменьшил налоги, дефицит еще более увеличился по сравнению с рейгановским. Тот факт, что при Клинтоне и при Рейгане темпы роста американской экономики были одинаково быстрыми, почему-то не поколебал веры консерваторов в налоговые льготы как верное подспорье роста.

Тут есть еще более важный момент: из-за глобализации изъяны в этой логике несколько десятилетий оставались незамеченными. Иностранцы, казалось, никогда не утратят желания владеть американскими долларами, что позволяло правительству США накапливать дефицит одновременно с экономическим ростом. Ни одной развивающейся стране такое не сошло бы с рук. Вот почему вице-президент Дик Чейни, по слухам, с самого начала сказал президенту Бушу, что «дефицит ничего не значит» — этому, мол, учат 1980-е годы.

Второй священный принцип эпохи Рейгана — отказ от регулирования финансового сектора — пропагандировался сомнительным союзом искренних сторонников и компаний с Уолл-стрит, и к 1990-м годам его приняли на веру и демократы. Утверждалось, что регулятивные механизмы с долгой историей — например, закон Гласса-Стиголла времен Великой депрессии (об отделении коммерческих банков от инвестиционных) — душат новации и подрывают конкурентоспособность американских финансовых институтов. Они были правы — но отказ от регулирования
породил лавину новаторских невиданных продуктов типа коллатеризированных долговых обязательств, которые лежат в основе нынешнего кризиса. Некоторые республиканцы до сих пор этого не осознали: тому порукой предложенная ими альтернатива плану Полсона, предполагающая еще более крупные налоговые льготы для хедж-фондов.

Беда в том, что Уолл-стрит принципиально отличается, например, от Силиконовой долины, где благотворным является именно щадящее регулирование. Финансовые институты зиждутся на доверии к ним, а доверие возможно, только если правительства обеспечивают прозрачность финансовой системы и удерживают ее от попыток рисковать чужими деньгами. Специфика финансового сектора также состоит в том, что банкротство финансового учреждения наносит урон не только его акционерам и сотрудникам, но и множеству безвинных «случайных прохожих» (экономисты сухо называют этот феномен «негативными побочными эффектами»).

На протяжении последнего десятилетия наблюдались очевидные симптомы того, что революция Рейгана сбилась с дороги и сделалась опасной. Одним из ранних звоночков стал финансовый кризис в Азии в 1997-1998 годах. Такие страны, как Таиланд и Южная Корея, следуя советам Америки и поддавшись ее нажиму, в начале 1990-х либерализовали свои рынки капитала. В их экономику широкими потоками потекли «горячие деньги», породив спекулятивный пузырь. Затем, едва запахло проблемами, деньги столь же стремительно были выведены. Знакомая картина, правда? Между тем страны вроде Китая и Малайзии, которые не последовали американским рекомендациям и не открыли либо жестко регулировали свои финансовые рынки, оказались намного менее уязвимыми.

Был и другой настораживающий признак — у Америки накапливались структурные дефициты. После 1997 года Китай и ряд других стран стали скупать американские доллары в рамках целенаправленной стратегии по ослаблению собственных валют, дабы обеспечить бесперебойную работу своих заводов и уберечься от финансовых потрясений. «Америку после 11 сентября» это отлично устраивало: это значило, что мы можем одновременно сократить налоги, финансировать безумный бум розничного потребления, оплачивать две дорогостоящие войны — и все это при фискальном дефиците. Колоссальный и неуклонно растущий торговый дефицит, возникший в результате — к 2007 году он составлял 700 млрд долларов в год — очевидно, было невозможно выдержать; рано или поздно иностранцы пришли бы к выводу, что Америка — не самое надежное место для размещения их средств. Падение американского доллара указывает, что час пробил. Очевидно, Чейни неправ — дефицит кое-что значит.

Даже в самой Америке оборотная сторона дерегулирования стала очевидна задолго до краха Уолл-стрит. В Калифорнии в 2000-2001 годах наблюдался бесконтрольный рост цен на электроэнергию. То были плоды дерегулирования государственного рынка энергии, на котором наживались беспринципные компании типа Enron. Сам Enron наряду с множеством других компаний в 2004 году обанкротился ввиду неадекватного применения бухгалтерских норм. На протяжении последнего десятилетия социальное неравенство в США нарастало, поскольку доходы от экономического роста распределялись диспропорционально: они текли в руки более обеспеченных и высокообразованных американцев, между тем как доходы рабочего класса зависли на одном уровне. И, наконец, фиаско с оккупацией Ирака и реакция на ураган «Катрина» обнажили некомпетентность государственного сектора сверху донизу — результат многих десятилетий недофинансирования и низкого престижа государственных служащих со времен Рейгана.

Все это наводит на вывод, что эпоха Рейгана должна была закончиться намного раньше. Отчасти ее живучесть объясняется тем, что Демократическая партия не смогла выдвинуть убедительных аргументов и внушающих доверие кандидатов. Но есть и другая причина — особенность Америки, кардинально отличающая нашу страну от Европы. В Европе менее образованные слои населения, рабочий класс преданно голосуют за социалистические, коммунистические и другие левые партии, руководствуясь своими экономическими интересами. В США этот электорат может ринуться как направо, так и налево. В период «Нового курса» он был частью грандиозной демократической коалиции Рузвельта — коалиции, которая просуществовала все годы так называемого «Великого общества» (программы реформ. — Прим. ред.) Линдона Джонсона в 1960-х. Но при Никсоне и Рейгане они начали голосовать за республиканцев. В 1990-е годы они переметнулись под знамя Клинтона, а при Джордже У.
Буше вернулись в стан республиканцев. Когда эти слои голосуют за республиканцев, это означает, что вопросы, касающиеся духовности и обычаев, — религии, патриотизма, семейных ценностей, права иметь оружие — являются важнее экономических.

Именно этот электорат и предопределит исход ноябрьских выборов, в том числе потому, что он сконцентрирован в ряде «колеблющихся» штатов типа Огайо и Пенсильвании. Предпочтут ли эти люди более далекого от них Обаму — гарвардского выпускника, который, однако, более точно отражает их экономические интересы? Либо они останутся верны людям, с которыми им легче себя идентифицировать, — Маккейну и Саре Пэлин? Для того чтобы привести к власти демократов, в свое время потребовался экономический кризис колоссального масштаба, длившийся с 1929 по 1931 год. По данным соцопросов, в октябре 2008 года мы, возможно, вновь оказались в такой точке.

Второй ключевой компонент американского бренда — это демократия и готовность США поддерживать другие демократии на всей планете. Эта идеалистическая жилка постоянно присутствует во внешней политике США на протяжении прошедшего века — от Лиги Наций Вудро Вильсона до «Четырех свобод» Рузвельта и призыва Рейгана «разрушить эту стену», адресованного Михаилу Горбачеву.

Продвижение демократии — путем дипломатических усилий, оказания помощи общественным организациям, свободным СМИ и т.п. — никогда не вызывало нареканий. Но теперь возникла проблема: ссылаясь на демократию для оправдания войны в Ираке, администрация Буша многим дала понять, будто «демократия» — это зашифрованное обозначение военной интервенции и смены существующего режима. (Хаос, воцарившийся в Ираке после вторжения, тоже не очень-то улучшил имидж демократии). Ближний Восток в особенности является минным полем для любой американской администрации, поскольку Америка поддерживает недемократических союзников типа Саудовской Аравии и отказывается иметь дело с организациями типа «Хамаса» и «Хизбаллы», которые пришли к власти в результате выборов. Когда мы выдвигаем «программу свободы», к нам не испытывают особого доверия.

Большим пятном на репутации американской модели стал и тот факт, что администрация Буша применяет пытки. После 11 сентября американцы проявили настораживающую готовность ради безопасности поступиться конституционными гарантиями своих прав. Отныне символом США для многих людей в мире является уже не статуя Свободы, а база в Гуантанамо и заключенные «Абу-Грейб» с мешками на голове.

Кто бы ни победил на президентских выборах через месяц, американская и мировая политика начнет вступать в новый цикл своего развития. Демократическое большинство в Палате представителей и Сенате наверняка еще более увеличится. Среди населения зреет горячее недовольство, поскольку крах Уолл-стрит захватывает и рядовых американцев с Мейн-стрит. Все популярнее становится мнение, что во многих секторах экономики необходимо заново ввести регулирование.

На мировой арене США уже не будут играть роль гегемона, которая была им свойственна до самого последнего времени. Эту перемену подчеркнуло российское вторжение в Грузию 7 августа. У Америки будет меньше возможностей задавать тон в глобальной экономике посредством торговых соглашений, МВФ и Всемирного банка, а также распределения наших финансовых ресурсов. Кроме того, во многих регионах мира американские идеи, советы и даже помощь будут приветствоваться меньше, чем теперь.

Кто же из кандидатов в нынешних обстоятельствах лучше подготовлен для ребрендинга Америки? Барак Обама, очевидно, не столь обременен багажом недавнего прошлого, как его соперник. Он стремится преодолевать нынешние межпартийные разногласия, предлагая работать сообща. В душе он, по-видимому, не идеолог, а прагматик. Но умение Обамы добиваться консенсуса подвергнется суровой проверке, когда ему придется делать трудный выбор и привлекать под свои знамена не только республиканцев, но и непокорных демократов. Маккейн, со своей стороны, в последние недели напоминает Тедди Рузвельта: он клянет Уолл-стрит и призывает «отрубить голову» председателю SEC Крису Коксу. Возможно, Маккейн — это единственный республиканец, который способен привести свою партию, сколько бы она ни упиралась, в пострейгановскую эпоху. Но складывается впечатление, что Маккейн пока толком не решил, к какой фракции республиканцев в действительности относится и какие принципы должны стать основополагающими для новой Америки.

Влияние Америки можно восстановить, и в конце концов оно будет в

Категория: События в мире
Вы можете следить за комментариями через RSS 2.0 фид. Комментарии и Пинг закрыты.

Комментарии закрыты.